Друзья мои, с праздником!

Current Music: -ой концерт Шостаковича

Нашел истоки!

BALLADE VON DER HANNA CASH

Mit dem Rock von Kattun und dem gelben Tuch
Und den Augen der schwarzen Seen
Ohne Geld und Talent und doch mit genug
Vom Schwarzhaar, das sie offen trug
Bis zu den schwärzeren Zeh'n:
Das war die Hanna Cash, mein Kind
Die die "Gentlemen" eingeseift
Die kam mit dem Wind und ging mit dem Wind
Der in die Savannen läuft.

2
Die hatte keine Schuhe und die hatte auch kein Hemd
Und die konnte auch keine Choräle!
Und sie war wie eine Katze in die große Stadt geschwemmt
Eine kleine graue Katze zwischen Hölzer eingeklemmt
Zwischen Leichen in die schwarzen Kanäle.
Sie wusch die Gläser vom Absinth
Doch nie sich selber rein
Und doch muß die Hanna Cash, mein Kind
Auch rein gewesen sein.

3
Und sie kam eines Nachts in die Seemannsbar
Mit den Augen der schwarzen Seen
Und traf J. Kent mit dem Maulwurfshaar
Den Messerjack aus der Seemannsbar
Und der ließ sie mit sich gehn!
Und wenn der wüste Kent den Grind
Sich kratzte und blinzelte
Dann spürt die Hanna Cash, mein Kind
Den Blick bis in die Zeh.

4
Sie "kamen sich näher" zwischen Wild und Fisch
Und "gingen vereint durchs Leben"
Sie hatten kein Bett und sie hatten keinen Tisch
Und sie hatten selber nicht Wild noch Fisch
Und keinen Namen für die Kinder.
Doch ob Schneewind pfeift, ob Regen rinnt
Ersöff auch die Savann
Es bleibt die Hanna Cash, mein Kind
Bei ihrem lieben Mann.

5
Der Sheriff sagt, daß er ein Schurke sei
Und die Milchfrau sagt: er geht krumm.
Sie aber sagt: Was ist dabei?
Es ist mein Mann. Und sie war so frei
Und blieb bei ihm. Darum.
Und wenn er hinkt und wenn er spinnt
Und wenn er ihr Schläge gibt:
Es fragt die Hanna Cash, mein Kind
Doch nur: ob sie ihn liebt.

6
Kein Dach war da, wo die Wiege war
Und die Schläge schlugen die Eltern.
Die gingen zusammen Jahr für Jahr
Aus der Asphaltstadt in die Wälder gar
Und in die Savann aus den Wäldern.
Solang man geht in Schnee und Wind
Bis daß man nicht mehr kann
So lang ging die Hanna Cash, mein Kind
Nun mal mit ihrem Mann.

7
Kein Kleid war arm, wie das ihre war
Und es gab keinen Sonntag für sie
Keinen Ausflug zu dritt in die Kirschtortenbar
Und keinen Weizenfladen im Kar
Und keine Mundharmonie.
Und war jeder Tag, wie alle sind
Und gab's kein Sonnenlicht:
Es hatte die Hanna Cash, mein Kind
Die Sonn stets im Gesicht.

8
Er stahl wohl die Fische, und Salz stahl sie.
So war's. Das Leben ist schwer.
Und wenn sie die Fische kochte, sieh:
So sagten die Kinder auf seinem Knie
Den Katechismus her.
Durch fünfzig Jahr in Nacht und Wind
Sie schliefen in einem Bett.
Das war die Hanna Cash, mein Kind
Gott mach's ihr einmal wett.

(Die Hauspostille, 1927)


И для тех кто не понял:
Баллада о Ханне Каш (Б.Брехт, перевод Д.Самойлова)

С глазами черней, чем омут речной,
В юбчонке с десятком заплаток,
Без ремесла, без гроша за душой,
Но с массой волос, что чёрной волной
Спускались до чёрных пяток,
Явилась, дитя моё, Ханна Каш,
Что накалывала фраеров,
Пришла с ветрами и ушла, как мираж.
В саванну по воле ветров.

У неё ни туфель, ни пары белья,
Она даже молитвы не знала,
И серою кошкой, не имевшей жилья,
Занесло её в город, в гущу гнилья,
Словно между дровами зажало.
Она мыла посуду за малый баш,
Но не мылась сама добела,
И всё же, дитя моё, Ханна Каш
Почище других была.

Как-то ночью пришла в матросский кабак
С глазами черней, чем омут,
И был там Дж. Кент среди прочих гуляк,
И с нею Джек Нож покинул кабак,
Потому что чем-то был тронут.
И когда Дж. Кент, беспутный апаш,
Чесался и щурил глаз,
Тогда, дитя моё, Ханна Каш
Под взглядом его тряслась.

Они стали близки там, где рыба и дичь,
Там сошлись колеи их путей.
У них не было койки и дома, где жить.
И они не знали, где пищу добыть
И как называть детей.
Но пусть ветер и снег впадают в раж,
Пусть саванну зальёт потоп,
Все равно, дитя моё, Ханна Каш
Будет мужа любить по гроб.

Шериф говорит: он подонок и мразь,
Молочница: кончит он худо.
Но она говорит: уж раз я взялась,
То пусть он будет подонок и мразь,
Он муж мой. И я с ним буду.
И нету ей дела до драк и краж,
И простит она брехуна.
Ей важно, дитя моё, Ханне Каш,
Любит ли мужа она.

Там, где люлька стояла – ни крыши, ни стен,
Их трепала беда постоянно,
Но за годом год они шли вместе с тем
Из города в лес, где ветер свистел,
За ветром дальше – в саванну.
И так, как идёшь, покуда не сдашь,
Сквозь ветер, туман и дым,
Так шла, дитя моё, Ханна Каш
Вместе с мужем своим.

Хотя бы один воскресный денёк,
Хоть пару приличной одёжки,
Хотя бы один вишнёвый пирог,
Хотя бы пшеничной лепёшки кусок
И вальс на губной гармошке!
Но каждый день всё тот же пейзаж,
И солнца нет из-за туч.
Но все же, дитя моё, Ханна Каш
Сияет порой, как луч.

Он рыбу крал, а она – соль
Крала, ничуть не унизясь.
И когда она варила фасоль,
У него на коленях ребёнок босой
Вслух читал катехизис.
Полсотни лет – его верный страж,
Одна с ним душа и плоть.
Такова, дитя моё, Ханна Каш,
И да воздаст ей Господь.



1948

Current Music: Odessa mama

Так случилось, что моя работа длительное время была сфокусирована на трех проблемах: истории профессии, специфике композиционного мышления архитектора и тенденции новейшей зарубежной архитектуры. И в каждом из этих фокусов развернулась довольно сложная и нетривиальная картина движения. Мне стало ясно, что история профессии не может быть понята исходя из истории зданий, что она – это прежде всего история соорганизации разных форм мышления и умений, способов обучения и профессиональных организованностей в контексте типов цивилизаций и конкретности историко-культурных ситуаций.
(Никитин)

«Проект здания является не более чем пространственной организацией мысли по поводу его целостного функционирования. И, напротив, любая организация мысли приобретает форму архитектурного сооружения» [ Арнхейм Р. Динамика архитектурных форм.– М., 1984. ].

Европейцы разработали основные формы хранения культуры: архив, музей, библиотека, культурный ландшафт и культурная среда. Безусловно, почти все эти формы известны во всех долгоживущих культурах, например в Египте или Китае. Особенностью европейского подхода являются стремление к всеобщности и техническая ориентация, что определяется особым, значимым местом этих организованностей в становлении технологического общества и культуры.
При всей значимости сферы хранения в европейской культуре идея новизны, изобретательства, творчества имеет устойчивую ценность. Вероятно, это во многом связано с христианской традицией: рассматривать человека как «сотрудника» Бога в акте творения. Ведь мир не сотворен сразу и окончательно, а постоянно воссоздается и развивается Творцом, и человек является его орудием. Особенно эта ориентация стала доминировать с ростом авторитета и значимости таких областей деятельности, как наука, искусство, проектирование, инженерия. Поэтому количество артефактов, создаваемых принципиально как новые, не имеющих аналогов в сфере хранения, все возрастает, но при этом получить должную оценку, в том числе в денежном выражении, они могут, как правило, получив социальную и культурную апробацию, то есть обозначившись в сфере хранения. Отсюда возникновение целого ряда деятельностей, связанных с презентацией артефактов в социуме и культуре, – это и реклама, и средства массовой информации, и выставочная деятельность, и область художественной критики. В результате происходит отбор артефактов, которые могут стать кандидатами на обозначение их как «явлений культуры», «исторических событий», «гениальных произведений» и тому подобного.
После того как общественный приговор состоялся, это новое явление необходимо соотнести с устройством мира хранения – его размерностью, типологическими и классификационными возможностями и тому подобным. Если эти возможности позволяют поставить в ряд с другими подобными явлениями, то произведение принимается социумом и культурой как «значимое усовершенствование», «шаг вперед» и так далее и занимает свое место в сфере хранения и на рынке. Но если некоторые авторитеты расценивают это произведение как нечто «иное», не вписывающееся ни в какие ряды, «открывающее новые горизонты» или линии развития, то приходится пересматривать сами принципы, на которых устроено пространство мира хранения, и задавать такие принципы его устройства, в которых новое явление занимало бы свое особое и, как правило, весьма значимое место. Вся история авангарда XX века есть прекрасная демонстрация того, как принципиально новое в результате нескольких десятилетий работы искусствоведов, критиков, философов, историков в итоге было ассимилировано постмодернистски организованной сферой хранения культуры. Правда, я думаю, что был применен принципиально «акультурный» прием, уже неоднократно использованный в истории европейской культуры, – установка на принципиальную эклектику. Это паллиатив, решающий задачу снятия жесткости прежних различений, но не задающий фактически структуру новых, которые с неизбежностью приходится делать.
(Nikitin)

Приятель мой Евгений Варшавер...

Current Music: bei mir bist du schoon

...Но зачем же тогда Хармс написал текст? Поль Валери заметил, что «черно-белое в каком-то смысле ближе к разуму и акту письма; живопись - ближе к восприятию сущего и всегда более или менее склонна обманывать взгляд-»45. Художник, который использует только черный цвет, испытывает, таким образом, со¬блазн письма; к тому же, если он, по словам Валери, «ищет размаха, свободы, уверенности», стремится к «могущественному, упоительному ощущению, что он продвигается, восходит к более чистым ступеням, от¬крывает в себе новые масштабы возможностей, все более дерзкие комбинации воли, знания, силы, - та¬кой живописец вынужден подытоживать собственный опыт, утверждаться, с полной отчетливостью, в сво¬их личностных «истинах», равно как и облекать в сло¬ва более грандиозные или более сложные замыслы,какие намеревается осуществить». Тогда он начинает писать. Хармс был именно таким художником. (Дмитрий Токарев РИСУОК)